Душевное интервью с Аглаей Датешидзе

Первое интервью-прогулка. Мы шли по набережной Оби, а закатное солнце расплескивало мягкие краски. Встречайте: Аглая Датешидзе – врач-психотерапевт, танцевальный терапевт, организатор мероприятий, семейных лагерей, жена и мама.

Интервью с Аглей Датешидзе



– Первым делом хочу спросить про твоё имя. Есть какая-то история?

– Имя греческое, имя одной из трёх граций: Талия, Ефросина и Аглая. Аглая – значит «блистательная». Грации, по-моему, дочери Зевса, но там почти все дочери Зевса, так или иначе. В-общем, блистательная и никуда от этого не денешься. Попытки запрятать это куда подальше не увенчиваются успехом. Есть разные семейные легенды. Поскольку это история об удачном решении, каждый считает, что это он придумал. Есть версия, что бабушка очень хотела. Есть версия, что папа очень хотел. Есть версия, что мама очень хотела. Все очень хотели. 

– И у всех получилось. А фамилия?

– Датешидзе – княжеская грузинская фамилия, в своё время мои предки содержали грузинскую оперу. В России и в Грузии достаточно мало Датешидзе, и все они мои родственники, моя семья. Я сжилась со своим именем, хотя долгое время переживала. Потом поняла, что с именем Аглая Датешидзе можно не выдумывать псевдоним, можно больше вообще ничего не выдумывать, это готовая биография. Осваиваю это имя потихоньку. 

– Когда впервые почувствовала себя знаменитой и как к этому отнеслась?

– Что значит почувствовать страх, боль, стыд, радость – я понимаю, а что значит почувствовать себя знаменитой? Когда я лечу в самолёте, ко мне подходят и говорят «здравствуйте, вы Аглая?» – удивляюсь, потому что я-то их не знаю. Когда говорят «я про тебя думаю, я про тебя читаю» – смущаюсь. Когда возлагают много надежд, а потом разочаровываются – пугаюсь. Когда присылают своё творчество по мотивам моего творчества – радуюсь. Учусь с этим жить, хотя для меня это непросто. Непросто, когда неожиданно ты становишься социально больше, чем ты есть на самом деле. Непросто, когда выясняется, что у людей к тебе повышенный интерес и повышенный объём фантазий насчёт тебя. Непросто, когда оказывается, что сказанное тобой слышат многие. 

– Перед одним интервью у меня сломался компьютер. Перед интервью с тобой сломался ноутбук и пропал голос. Почему так происходит?

– Есть же шкала травмирующих событий. Казалось бы, свадьба или рождение ребёнка – это очень круто, но по факту человек переживает огромный стресс. Ты мечтала о ком-то, думала, что он недосягаем, а оказалось, что это просто человек. У тебя возникает внутренняя энергетическая вспышка, происходит маленький атомный взрыв, а техника реагирует. Есть люди, которые много о чём мечтают, но они видят только обложку. Быть известным – это что по факту? Летать куда-то каждые две недели не только круто, но и утомительно. Вести группы чудесно, но это требует много внимания, которое можно было бы направить на себя. Каждый шаг чем-то оплачивается. Цена известности многим может быть просто не по карману. Люди не понимают не потому что они глупые, а потому что не задумываются об оборотной стороне. Задумаются, и будет видна другая картина. 

– С удовольствием читаю твои тексты, возникает ощущение, что они сотканы из тепла. У меня как у читателя ни разу не было неприятного послевкусия. Откуда ты это берёшь?

– Люди сотканы из разного. Из тепла, холода, агрессии, боли – из всего этого. Есть авторы, которые выливают эти вещи необработанными прямо в свои тексты, целиком. Тогда читателю нужно фильтровать. Съесть сливу, а косточку выплюнуть. А какой-то автор все косточки убрал. Это не про то, откуда беру, а про то, что я фильтрую. Боль и агрессия во мне есть, как и во всех людях, вопрос как я с ними обхожусь. Возможно, я делаю практики, хожу на терапию, топаю, кричу, плачу. Просто я не всё это делаю прилюдно. Ты наверное хотела узнать, где взять розовых единорогов, а я рассказываю совсем про другую сторону. 

– Наоборот. Ты фильтруешь, но при этом твои тексты очень правдивые, честные, нет ощущения ванильности. Некоторые авторы косточки убрали и сиропом залили, приторно читать.

– Ванильные тексты, как и вся ванильная культура, существует потому, что кем-то востребована. А мы можем с набережной спуститься прямо к воде? 

– Можем, там впереди лестница. Что происходит в танце, чего не происходит в кресле клиента и терапевта, сидя напротив друг друга?

– В танце возможен тот объём телесной честности, который гораздо медленнее достигается в кресле. В кресле мы сидим, разговариваем, это многое может завуалировать, потому что включаются привычные паттерны поведения. А когда люди танцуют они настолько честные, насколько могут быть. Это не моя идея. И она не нова. Даже если ты танцуешь долго и много, всё равно в какой-то момент устаёшь делать заученные движения, смотришь в свои поджилки и думаешь: вот оно что, оказывается! А вообще в танце всё возможно, это магическое пространство, пространство исцеления. Происходит встреча тебя как режиссёра, тебя как танцора и тебя как зрителя – они соединяются, когда ты танцуешь. И в любом творчестве так происходит. 

– Ты много пишешь о принятии себя. Я годами работаю, но всё ещё бесконечно далека от него. Когда же оно наступит?

– Короткий ответ: никогда. Упс, спойлер. Если развернуть: наши жизни и мы сами – это процесс, всё время что-то происходит. Только я приняла себя и неожиданно прибавила два килограмма. А так? Приняла себя и у меня беременный живот. А так? Приняла себя и села дома в декрете. А так? Это непрерывный процесс и вопрос практики. Недавно общалась со своим коллегой, который давно признан в профессии. Он говорит: я всё равно сталкиваюсь с синдромом самозванца, кто мне дал право быть такого размера? Чем хороши военные структуры? Ты всегда знаешь, что будет потом, на следующей ступени. А в обычной жизни каждый шаг – это риск. 

– Так хочется, чтобы кто-то извне разрешил, дал право расти.

– Снаружи мало того, что никто не даст, но ещё так называемые «крабы развития» непременно цапнут тебя за ногу. Обязательно найдутся коллеги, которые по твоей голове захотят пройти. Потому что конкуренция и зависть естественны для социума. Вопрос конкуренции, сравнения – это вопрос самооценки, он очень болезненный. Если есть коллеги, которые сами это проходили и если у них достаточно смысла внутри, то они могут помочь, поддержать. Эти вещи давят на любого человека, и чем виднее он, чем яснее он, тем сильнее они давят. 

– Как ты решила этот вопрос, на что опираешься?

– Если говорить соматически, то я опираюсь на тело, на довербальный опыт, на то, как я чувствую. По-английски это называется gut feeling, guts – кишки. Нутром, поджилками чую: вот это «да», а это «нет». Ищу референтный круг людей, готовых меня поддержать. И фильтрую тех, кто не готов. Не потому что я не хочу слышать правду. А потому что пока ты растёшь и не достигнешь определённого размера, очень опасно слышать критику. Сложно вырастить свой скелет, если каждому кажется, что он должен расти в другую сторону. Или вообще не должен расти, потому что это нарушает его планы. Есть коллеги, друзья – люди, на которых я могу опереться, когда не могу опереться на себя. 

А ещё я вспоминаю, когда мне было лет пять и я оказалась на тёмном чердаке. Нужно было шагнуть к двери, за дверью был свет. А пространство прямо передо мной было абсолютно чёрным и казалось, что я сейчас сделаю шаг и упаду куда-то в бесконечность. Я стою перед этой «пропастью», знаю, что там пол, но не чувствую этого. Понимание, что там есть пол, и я уже ходила по нему не один раз как-то меня спасает. Я делаю шаг и не падаю. Так и в жизни. Происходят сложные вещи, ты можешь быть раздавлен, а потом всё равно не умираешь. Или умираешь психологически и рождаешься заново. Человек не так уж хрупок, не так просто его извести. Если он сам конечно не помогает. 

– Через час у тебя группа. Бывают разные настроения, состояния. Не скажешь же участникам: ребят, что-то я сегодня неважно себя чувствую. Как удаётся войти в рабочую форму?

– А откуда идея, что ведущий должен все время хорошо себя чувствовать?

– На психологии так обучают, что ведущий должен быть ресурсной фигурой, иначе группа развалится.

– Ресурс бывает разным. Ведущий может быть ресурсной фигурой в том, что он не притворяется. Это кстати ценная штука. Мой коллега Александр Ройтман иногда приходит в шортах на группу. Мужчина с бородой, в шортах и майке. От этого он не перестаёт быть профессионалом, даже наоборот. В шортах на группу не прихожу, но могу прийти, как я есть. Плюс я готовлюсь к тренингу, прилагаю усилия, чтобы быть в настроении и в состоянии. Сплю, ем, отдыхаю, гуляю, прошу помощи у коллег. 

– Год назад после твоего тренинга у меня ещё недели три болело сердце. Как выпускать боль, продолжать жить и не рассыпаться? Где учиться горевать?

– Если человек не в контакте со своим горем, то с большой вероятностью оно где-то его встретит. У него будет депрессивный партнёр, или он жёстко расстанется с кем-то, или он будет видеть много горя вокруг и пытаться всех растормошить. Для горевания нужно время, место и, главное, силы. Часто люди делают бизнес, сворачивают горы, строят дом, рожают детей, выращивают их – и наступает время, когда можно уже пожить спокойно. И тогда, казалось бы неожиданно, на фоне полного благополучия они встречаются со своим горем. Часто это неодобряемо со стороны: всё же есть, что они страдают-то? А у них, может быть впервые в жизни, есть возможность побыть грустными и встретиться с теми самыми экзистенциальными данностями. В частности с тем, что в жизни нет объективно данного смысла. 

– В психологии столько разных дорог и школ. Как найти своё?

– Вячеслав Полунин садится, опускает ноги в воду и думает. Кто-то танцует. Кто-то слушает кишки. Кто-то занимается каллиграфией и там ему приходят ответы. Я бы этот вопрос переадресовала: какова твоя практика? Как и с чем внутри себя ты сверяешься? Бывает деньги платят, а идти на работу совсем не хочется. А бывает что-то настолько значимое, что я ночей не сплю. Мне важно то, что делает меня живее. 

– Аглая, спасибо. Это было не так страшно, как я боялась.

– Что страшно?

– Ответственность.

– Мне недавно 37 исполнилось и как-то особенно нахлобучило. Друг мне говорит: в 37 главное – признать, что ты не Пушкин. Сразу отпустит. 


Проект "Душевное интервью", журналист Мария Попова